Заутреннее

В паблике «Тескатлипока и Огонь» мы попросили Франца сделать объяснение к стиху «Заутреннее». Он сделал. Вышло начало фильма. Читайте введение, затем открывайте видео и наслаждайтесь самим стихом.

ВВЕДЕНИЕ

    «Сиятельный сеньор де Веласко», «вы очень умны, молодой человек», «господин герцог, окажите мне честь ввести вас в Совет», «боже, вы так молоды и уже так богаты»… а губернаторства вам не дали. Захваливать – захваливают, а губернаторство ушло какой-то жалости из Барселоны.

    Семнадцать лет. В семнадцать люди уже командуют кораблями, воюют с турками, арабами, а вы… Вы – школяр. О, вы прекрасно разбираетесь, что в праве, что в законе божьем, но все это о местах судейских. Местах советников, секретарей. Личный секретарь короля, например. Но у кого? У Филиппа!

    Вы до сих пор помните первое появление при дворе. И это… вот это – король? Нет. С личным секретарем не пройдет.

    Вы знаете всё о слове, праве, законе божьем, о математике, инженерии, но не представляете, как работать с роем существ слабых и напыщенных, местами неглупых, составляющих двор. Как залезть в их рой так, чтоб не сильно запачкать бархат. И для чего?

    «Сеньор, у вас земли. Вы великолепны в правлении. Просто правьте». Яго, что великого в том, чтоб просто получить по наследству земли и достойно их содержать? А интересного в этом что? «Снарядите флот». Зачем мне турки? И арабы мне не дались. На них Хуана Австрийского хватит. «Он будет вам рад». Он-то будет, а я? Мне зачем в его свиту? Нужен мне нищий принц. «Я смел думать, он вызвал в вас расположение». Да. В сравнении с Филиппом. Но я не вижу зачем мне раздобывать ему трон, на котором, возможно, он не усидит. «Так при дворе…» Яго! При дворе власть Филиппа. А в Совете я и так знаю, что делается.

    Но в Севилье не грустят монастырски. Плесенью тихого недовольства порастают на севере. В Севилье и тоска – выплеск: стройненькие моррисочки проплясывают реалы мои.

    Ночь. Марокканка хотела бы тебя рядом. Яго видел бы тебя спящим. А ты шатался по улицам – перепуганным, затихающим на ночь. Бордель. Для «зажиточных купчиков» — как говорила о нем Мартина, что тогда еще не апроприировала себе экзотичность Марокко.

    Надо бы спать, но – бордель. Внутренний дворик, постоянно пьяная тростниковым пойлом певичка и баба под тридцать. Хозяйка. Сидит рядом за резным низким арабским столиком и очень хочет жаловаться тебе на мир. Баба всю жизнь спустила – раньше несобранная девица, сейчас не шибко успешные отвисшие щеки, ей очень хочется хоть как-то протянуть связь между собой и тобой, хоть так оправдать бесполезность тела, мысли и лет собственных.

    Интересно даже, как разовьется ночь.

    Дворик.

    Гитара.

    Певичка.

    А может быть – в инквизицию?

    © F.W.W

ЗАУТРЕННЕЕ

    ХОЗЯЙКА: О том, как мы – неравны
    лишь и треплются люди.
    Я – шелуха,
    а ты столь благороден,
    что сотен
    и тысяч
    Эль Сидов
    не хватит
    крови мне,
    чтобы отмыться
    от нищей,
    замызганной
    простонародности
    этого тела.

    ТЕО: Хорошо.
    Не нарушай,
    женщина,
    скорби певицы
    столь низменным
    поводом
    к слову.

    Этой ночью
    мне хочется
    ада.

    Господь,
    кому воздаешь ты радость
    быть пламенем?

    Неземным, тем
    Нечеловечным –
    Пламенем бездны,
    Вечности,
    С сумасшествием
    Наипервейших демонов –
    Наивернейших
    Крылатых, бескрылых ли
    Свидетелей силы
    Твоей.

    Кому возольешь елей
    разрушения?

    И за что держишь меня
    в скоротечности?

    Созерцающий,
    нет во мне жалости
    и не найдется
    ко всем прорвам
    и пропастям
    душ.

    Не обижайся,
    женщина,
    целуй его –
    глубже.

    Коли господь
    не созиждет дома —
    напрасен пот
    строющего
    его,

    Господи правый, за что
    воздаешь ты спящим?

    Отчего пашущего
    делаешь
    князем,
    если не для того,
    чтобы выковать кость
    преемника?

    Целуй его,
    женщина,

    этой ночью
    мне тесно
    слушать
    надтреснутую,
    иссУшенную
    тоску
    нетрезвой
    певицы твоей.

    ХОЗЯЙКА: На холёной его стезе
    она – болотный репей –
    этим тешутся люди.
    Я – шелуха,
    а ты столь мимолетен,
    сколь – переменчив,
    лечишь ты
    пресыщеньем
    от черни
    и женщин
    свою чрезмерность.

    Серебряный,
    не жалей!

    Такого пожара
    не потушить
    и иисусовой
    жалости.

    Жаль —
    от разлуки не умирают —
    обременительно трепыханье
    без чрезмерности
    нерастраченной
    воли твоей.

    Серебряный,
    кому возольешь елей
    своего нетерпения?

    ТЕО: Господу,
    женщина,
    и скорбящей матери.
    Верность –
    единственное изящество
    у несовершенных тел.

    Но и того лишены.

    Зачем
    мне
    занудны,
    изредка хороши,
    да вялы —
    безвольные куклы,
    пусть даже и с сердцем?

    Господь упаси
    довериться
    декорациям
    провинциального театра,
    паяцам,
    скучливо
    преодолевающим роли.

    Но хватит тоски.

    Небо уже зеленеет.

    Утро Андалусии
    в звонкости
    влажных лягушек
    достойно лучшего,
    чем предсмертные хрипы
    ночной до безумия
    певицы
    твоей.

    Нравятся мне
    инквизиторы.
    Если учиться
    смирению,
    то
    не у них ли?

    Улыбайся,
    женщина,
    улыбайся.

    Лилии открываются
    зову ночному
    трепыхающихся
    в новоиспанских
    озёрах
    рептилий.
    Это ль не повод
    для очередного
    утра над Андалусией?

    Господи,
    так или иначе
    беззакатно солнце
    над империей нашей.

    Аминь.

______

Полное видео здесь

Добавить комментарий