Отрывок

Сцена с обложки. «Записки фотографа при рабовладельческом строе»

Солнце в листьях.

И всё равно – счастье

легкие заполняет.

Греться так на срубленном дереве.

Без прошлого

и уж точно без будущего.

Солнце играет – поляна, трава, дом, окно большое, низкое – нараспашку.

Сюжет для нацистских художников – германское лето.

В окне – кухня, девушка – две косички по плечам – противень достает. Нет, пожалуй, изящна слишком для нацистов – шоколадное платьице в желтую клетку с буфами, белым воротничком. Улыбается – не то выпечке, не то другу.

Он – рубашка белая, рукава закатаны, подтяжки – сидит на подоконнике, одну ногу согнул, другую в сапоге из окна свесил – рассказывает, увлеченнейше. Иногда долетают:

ФРАНЦ: Штука! Бабах! А пилот…

Смех.

Запах сдобы.

И всё у них солнечно, всё тонет в лесе, золоте, хлебе.

Эмиль пошел ближе – тихо-тихо – к птицам так не подходят, за дрова спрятавшись, сел.

И я.

ПРОФЕССОР: Тшшш…

ФРАНЦ: Ils c’est «aient». D’où il vient ce «ont» là? L’Imparfait c’est jamais «ont», mademoiselle. C’est «aient». (Они это «aient». Откуда вы взяли вообще «ont»? Импарфе это ни разу не «ont», мадемуазель. Это «aient»)

ОНА: Je trouvais juste que ceci est plus beau ainsi. (Я находила лишь, что так сие красивей)

ФРАНЦ: Ah cette manière de mêler un Français des plus académiques avec des erreurs d’un élève de CP… Votre professeur est un médiocre enseignant. (Ах, эта манера мешать академичнейший французский с ошибками дошколенкаВаш профессор – посредственный учитель)

ОНА: Que nenni! (Неже не!)

И парень хохотал.

ОНА: Non? Ce n’est pas ce qu’on dit pour exprimer du désaccord? (Нет? Не так ли говорят, чтоб несогласие передать?)

ФРАНЦ: Ah si, gente dame! Si, ma mie! (Ах да, болярыня! Да, касатка!)

И девушка радостно, без смущения смущалась.

Опускала глаза.

ОНА: Вы смеетесь надо мной.

ФРАНЦ: Ah que nenni! Comment oserais-je, vil manant! (Ах, неже не! Как посмею я, сирый смерд!)

ОНА: Вот точно смеетесь.

Встал с подоконника,

она наполняла выпеченные колпачки начинкой.

Пальцы подушечками прижимались к теплому тесту.

Гипнотизировал процесс наполнения.

Ветер мягко, как подушечки девичьи,

как теплое тесто,

делал мягкое «уф».

И она наслаждалась собой.

Еще больше – его вниманием.

Он – как его вниманием наслаждаются,

мягкостью обволакивающей,

золотистостью

мира.

Если для Лайзы не существовало войны,

для этих двоих сейчас существовала лишь германская идиллия лета,

которую так и хотелось писать.

ОНА: А какая девочка у вас любимая?

Подождала.

ОНА: Ни одна не нравится?

Нет реакции.

ОНА: А я нахожу альбиноску очень красивой, у нее такие изящные черты. Когда-то давно, еще в кабинете отца, я видела фотографии альбиносов, только они все были такие страшные, косые, а эта такая хорошенькая, как куколка, вам нравится? Мне вообще нравятся куклы. Когда нас забирали – расстрелы всякие, людей гнали, одна девочка уронила куклу с фарфоровым личиком. Старинная кукла, дорогая. Красивая-красивая, глаза у нее были серые, умные. А солдат взял ей и как наступил на лицо, и раздавил голову. Ужасно грустно. Не могу, когда делают больно куклам.

ФРАНЦ: От сестры осталась огромная кукла, когда мне было четыре, она была с меня. У нее было фантастическое лилово-зеленое платье и распрекрасные локоны. Я ходил на нее любоваться. Иногда мне нравилось до завтрака скрасть с кухни тарталетку или круассан и есть, смотря на нее, как на картину.

ОНА: Как вы её назвали?

ФРАНЦ: Никак. Ей не надо было имени. Она у меня такая была одна.

ОНА: А что потом?

ФРАНЦ: Я принес её в жертву Горгоне Медузе. В поместье в лабиринте, в закрытом павильоне, есть бассейн со статуей Горгоны Медузы, она там непередаваемо красива. Особенно, когда вокруг нее расцветают такие огромные шары – белые и темно-фиолетовые. Я прочитал про ацтеков и понял – это судьба куклы. Чтоб не разбудить подозрений, я назначил церемонию на самый восход. Это было здорово – просыпаться, прокрадываться, тащить ее на плечах. В лабиринте меня отловил один из садовников. Очень мудрый был человек, он как-то сразу понял, что, если кукла испортится, родители могут слегка расстроиться, если не испортится, тогда сильно расстроюсь я. Он нашел соломоново решение: он предложил провести жертвоприношение вместе. Мы крайне торжественно на рассвете вошли в павильон, прошагали по гравию до фонтана, возложили куклу на бортик, сказали, что отныне она часть прекрасной змееволосой Медузы. И должны были запить все это священнодейство какао из его термоса, как кукла свалилась в фонтан. Судьба. То есть, она сначала лежала, но лежа не хватало эпичности, я ее посадил, произнес речь, а она кувыркнулась. И застряла волосами в сливной решетке. Садовник ее вытащил, правда, фонтан все равно забился, но это меня уже не касалось. Я был счастлив.

ОНА: А кукла? Ее вернули домой?

ФРАНЦ: Вернули.

ОНА: И вы к ней больше не ходили?

ФРАНЦ: Зачем? Кто к призракам ходит?

ОНА: Бедная кукла. Ей наверняка было так грустно без вас.

Тишина.

ФРАНЦ: Так, не надо. Вот не надо во мне совесть перед куклой будить.

ОНА: А потом что с ней стало?

ФРАНЦ: Валяется где-то в поместье.

ОНА: Это очень грустная кукла, вы её достаньте. Вы ей все равно нравитесь, я знаю.

ФРАНЦ: Так… ты, еврейка, свои буше лососем наполняла, вот и наполняй.

ОНА: Я бы хотела себе такую. Красивую с локонами.

ФРАНЦ: Нет у нее больше локонов.

ОНА: Ну, именно эту я бы хотела даже лысой косой альбиноской.

Сел снова на подоконник.

ФРАНЦ: Посиди со мной.

Девушка тщательно помыла руки, вытерла пушистейшим полотенцем.

Села.

Шоколадное платье под лучами стало совсем шоколадным.

Каблучком о бревна постукивала.

ФРАНЦ: Мне пора.

Так говорят себе,

чтоб не двигаться дальше.

ОНА: У вас волосы сегодня двумя рожками, как у чертика.

ФРАНЦ: А я их не расчесывал!

Молчит.

ОНА: От меня пахнет едой, да?

Потянулся, вдохнул.

ФРАНЦ: Да ты сама кукла.

ОНА: Только к моему призраку хорошо приходить. А то он сам как придет.

ФРАНЦ: Давить на жалость?

ОНА: Нет. Когда вы в следующий раз так на диване кукленком уснете, мой призрак придет… придет нашептывать на ухо приятности.

ФРАНЦ: Конечно, знаю я, как ты что-либо рассказываешь. «Как тебе «Метаморфозы»?» «А как вам?».

ОНА: Ну, чтобы найти приятные слова ораторского мастерства не надо. Я буду вот так –

шепотом –

ОНА: Сирень, солнце, золото, лес, змееволосая, локоны, марципан… Так правильно?

Головой встряхнул.

ФРАНЦ: Я… пойду.

И еще секунд пять сидели в квадратной раме окна.

На улицу спрыгнул.

Но обернулся.

Естественно абсолютно – и не подумав – руку ему протянула.

Инстинктивно не менее за руку взял.

Германская идиллия прощания:

юная – пусть будет Вальдлинда – тянет юному Зигфриду руку,

а тот сияет в белом под солнцем –

часы сияют, рубашка, волосы –

исструение просто сияния –

чтоб всякий недочеловек ослеп

и повесился –

тут он ещё смущается – как это, ему, Зигфриду, вот так за руки хвататься.

И только Вагнера им не хватает –

mild und leise.

Эмиль, как оперу, с открытым ртом смотрит.

ЯН: Эмиль…

ПРОФЕССОР: Тшш!

И да – дышать все равно начинаешь обрывистее – не дышишь –

ох уж эти арийские их идиллии.

И чтоб добить, чтоб точно уверить, что вот живешь ты такой недалекий, неказистый зверь, пока у других не жизнь – кино, оперы, исструение – чтоб ты точно повесился – юный Зигфрид потягивается лениво – запретить надо так артистично потягиваться – и:

ФРАНЦ: Циня!

Одна из овчарок прыжком к ноге.

ФРАНЦ: Мы скоро будем.

Эмиль, нас сейчас увидят.

Раскроют нас.

Но какое дело влюбленному Зигфриду до неказистых зверей, на нас даже овчарка внимания не обратила. Прошел.

Пространство после него не то что инеем чуть-чуть похрустывает – гейзерами исландскими бьет.

А девочка вслед ему смотрит – руку, ту, что протягивала, к груди прижала. И такой заезженный жест стал свеж, как мир в день первый.

Как никем никогда не прочувствованное, не сделанное.

Встала, юбку оправила.

Подпрыгнула.

За стол вернулась – и так она лососину по выпечке распихивала, с такой любовью до теста дотрагивалась – я б жизнь отдал, чтоб с лососем-то этим сплавиться.

ЯН: Эмиль…

Сидит, полено поглаживает.

ЭМИЛЬ: Да… а ты говоришь… а оно как… вот.

Добавить комментарий