«Берлинские заметки
для ветреной Штази»

Франц Вертфоллен

.

1936-1937 годы

Повесть составлена из писем Франца своей хорошенькой кузине Анастази. Каждая новая сценка как яркая открытка из нового места: с одной стороны открытки показывают страну, с другой всего лишь — зарисовки. Возможность вдохнуть экзотичный воздух, но не надышаться им всласть.

Автор играет с тобой и с твоей способностью думать. Первая сцена в роскошнейшем поместье Вертфолленов под Веной. Ты подсматриваешь за происходящим глазами некой Клэр. Что это — непутевый золотой мальчик, разбивающий дорогие авто, и его благородно-негодующий отец или глухой, пережатый на жизнь мужчина за сорок, не способный и не желающий слышать ничего, что расходится с его тесным видением мира, и его сын, что гораздо умнее, чем отец, смелее, но пока слишком юн и оттого не терпим к медленности и слабости старшего?

А вот вторая сцена: это безрассудный прыжок в ледяную воду и ожидаемый бронхит или это маленький подвиг воли и смелости?

Третья открытка: незадавшийся семейный ужин в поместье. Роскошная гостиная, расстроенная дама и её слишком резкий сын? Или, наоборот, зрячий и живой сын и расстроенная своей недостаточностью дама? Когда слабость — грех, за который хочется карать, а когда — простительное, хоть и досадное состояние? Что это вообще — человеческая слабость?

Сценка четвертая — любопытное обустройство золотого мальчика Вены в меблированной комнатушке, где только в прошлом месяце травили крыс. Такое у него теперь жалование. Такой нынче Берлин.

И еще три открытки с невероятно красивым языком. С описаниями, которые — поэзия.

«Берлинские заметки» — это легкий рассказ, такой, который отсылают хорошеньким кузинам. Но умненьким хорошеньким кузинам, смелым достаточно, чтоб видеть в себе недостатки и от них избавляться.

1936-1937 годы

Повесть составлена из писем Франца своей хорошенькой кузине Анастази. Каждая новая сценка как яркая открытка из нового места: с одной стороны открытки показывают страну, с другой всего лишь — зарисовки. Возможность вдохнуть экзотичный воздух, но не надышаться им всласть.

Автор играет с тобой и с твоей способностью думать. Первая сцена в роскошнейшем поместье Вертфолленов под Веной. Ты подсматриваешь за происходящим глазами некой Клэр. Что это — непутевый золотой мальчик, разбивающий дорогие авто, и его благородно-негодующий отец или глухой, пережатый на жизнь мужчина за сорок, не способный и не желающий слышать ничего, что расходится с его тесным видением мира, и его сын, что гораздо умнее, чем отец, смелее, но пока слишком юн и оттого не терпим к медленности и слабости старшего?

А вот вторая сцена: это безрассудный прыжок в ледяную воду и ожидаемый бронхит или это маленький подвиг воли и смелости?

Третья открытка: незадавшийся семейный ужин в поместье. Роскошная гостиная, расстроенная дама и её слишком резкий сын? Или, наоборот, зрячий и живой сын и расстроенная своей недостаточностью дама? Когда слабость — грех, за который хочется карать, а когда — простительное, хоть и досадное состояние? Что это вообще — человеческая слабость?

Сценка четвертая — любопытное обустройство золотого мальчика Вены в меблированной комнатушке, где только в прошлом месяце травили крыс. Такое у него теперь жалование. Такой нынче Берлин.

И еще три открытки с невероятно красивым языком. С описаниями, которые — поэзия.

«Берлинские заметки» — это легкий рассказ, такой, который отсылают хорошеньким кузинам. Но умненьким хорошеньким кузинам, смелым достаточно, чтоб видеть в себе недостатки и от них избавляться.

Знакомьтесь с героями...

Знакомьтесь с героями...

Рудольф фон Вертфоллен

63-64 года

Отец Франца. Маленький человек на большом месте. Был средним из трех братьев. С отличием окончил Венский университет. Всю жизнь честно старался быть достойным своего положения и оправдывать ожидания всех — родителей, круга, партнеров, сотрудников, первой жены, второй жены. Стал единственным наследником, потому что старший брат скончался от пневмонии, не успев оставить супруге потомство. Младший был с позором изгнан в Латинскую Америку и денег лишен.

Люди говорили — женился не на той барышне, но внутри семьи все знали — сердцевина не та, слаб слишком. Рудольф старался не подвести. Первый брак прошел для него не заметно, там были сыновья, все пошли работать на благо семьи, Рудольф женился второй раз. По любви. ​

Рудольф фон Вертфоллен

63-64 года

Отец Франца. Маленький человек на большом месте. Был средним из трех братьев. С отличием окончил Венский университет. Всю жизнь честно старался быть достойным своего положения и оправдывать ожидания всех — родителей, круга, партнеров, сотрудников, первой жены, второй жены. Стал единственным наследником, потому что старший брат скончался от пневмонии, не успев оставить супруге потомство. Младший был с позором изгнан в Латинскую Америку и денег лишен.

Люди говорили — женился не на той барышне, но внутри семьи все знали — сердцевина не та, слаб слишком. Рудольф старался не подвести. Первый брак прошел для него не заметно, там были сыновья, все пошли работать на благо семьи, Рудольф женился второй раз. По любви.

Амалия фон Вертфоллен

47-48 лет

Мать Франца. Красавица француженка, чье фамильное древо поднимается к Алиеноре Аквитанской, выскочившая замуж за “того занудного боша”, чтоб скрыть скандал, и в свои восемнадцать увезенная им из Парижа в Вену.

После девяти лет “спячки” Амалия ожила с рождением Франца, из всех её детей Франц стал для неё единственным ребенком. С его появлением её жизнь обрела смысл: она внезапно резко заинтересовалась всеми делами семьи, потому что империя для её императора должна была быть безупречной. Как, впрочем, и сам император.

Францу прощалось всё, кроме слабости. При этом себе Амалия в слабости не хотеть видеть и слышать то, что видеть и слышать не хочется, не отказывала. И тем не менее, если она кого-то любила в своей жизни, то только сына. Одного.

Амалия фон Вертфоллен

47-48 лет

Мать Франца. Красавица француженка, чье фамильное древо поднимается к Алиеноре Аквитанской, выскочившая замуж за “того занудного боша”, чтоб скрыть скандал, и в свои восемнадцать увезенная им из Парижа в Вену.

После девяти лет “спячки” Амалия ожила с рождением Франца, из всех её детей Франц стал для неё единственным ребенком. С его появлением её жизнь обрела смысл: она внезапно резко заинтересовалась всеми делами семьи, потому что империя для её императора должна была быть безупречной. Как, впрочем, и сам император.

Францу прощалось всё, кроме слабости. При этом себе Амалия в слабости не хотеть видеть и слышать то, что видеть и слышать не хочется, не отказывала. И тем не менее, если она кого-то любила в своей жизни, то только сына. Одного.

Франц Вольфганг фон Вертфоллен

21-22 года

Всё вместе — избалованный золотой мальчик Вены и человек, живущий с пониманием, что на него работают тысячи людей, и он ответственен за ту сотню человек, что лично ему верны и преданы. Ответственен за то, чтоб у них — тех, кто отдает ему свою жизнь — эта жизнь была достойной. Офицер СС и человек, заявляющий, что национализм — узколоб, а социализм — это заигрывания с самым неисправимым скотом. В каждой новой сцене вы будете открывать этого героя снова.

Франц Вольфганг фон Вертфоллен

21-22 года

Всё вместе — избалованный золотой мальчик Вены и человек, живущий с пониманием, что на него работают тысячи людей, и он ответственен за ту сотню человек, что лично ему верны и преданы. Ответственен за то, чтоб у них — тех, кто отдает ему свою жизнь — эта жизнь была достойной. Офицер СС и человек, заявляющий, что национализм — узколоб, а социализм — это заигрывания с самым неисправимым скотом. В каждой новой сцене вы будете открывать этого героя снова.

Герберт фон Шёнбург Хартенштайн

27-28 лет

Кузен Франца, переехавший за Францем в Берлин, даже вступивший в СС. Пособник и сообщник во всех начинаниях Франца. Самый близкий ему человек, которого, работая по 28 часов в сутки, видишь редко, но с неизменным счастьем.

 

Герберт фон Шёнбург Хартенштайн

27-28 лет

Кузен Франца, переехавший за Францем в Берлин, даже вступивший в СС. Пособник и сообщник во всех начинаниях Франца. Самый близкий ему человек, которого, работая по 28 часов в сутки, видишь редко, но с неизменным счастьем.

Что вы найдёте в Берлинских заметках...

Что вы найдёте в Берлинских заметках...

Расслабляющую атмосферу и блестящее чувство юмора

Расслабляющую атмосферу и блестящее чувство юмора

Эффективный подход к людям и жизни в целом

Эффективный подход к людям и жизни в целом

Редкий пример смелости и воли

Редкий пример смелости и воли

Смелость говорить людям то, что ты о них думаешь

Смелость говорить людям то, что ты о них думаешь

Свежесть. Вот первое слово, что приходит мне на ум с «Берлинскими заметками». «Заметки» как красочные открытки, отправленные юным рыцарем своей ветреной сестре – позабавить и улыбнуть – бесспорно, но еще наставить и укрепить.

Каждая открытка – маленькая сценка, которую подсматриваешь, как таинственная Клэр, из коридора. И знаешь, что не должна бы это видеть, и затаиваешь дыхание, чтоб тебя не услышали, потому что то, что происходит в комнате – невероятно живо, и красочно, и глубоко цепляет тебя, потому что при всей своей легкости говорит с тобой о темах, которые тебе очень хотелось поднять, но ты никогда не решалась.

Что такое добро? Что вообще значит это слово? Лесть глупым обезьянам? Когда ты смотришь в явно кривую морду, но чтоб не обидеть или – куда чаще – из собственной трусости врешь, что то не морда, а кукольное личико? Это можно считать добром? Особенно если обезьяна тридцать лет своей жизни, а то и больше, уже положила на то, чтоб доказывать миру, что рожа у неё не крива? А если это не добро, то что – добро? Менять криворожих обезьян? Как их меняют с их почти шизофреничным «я не дура, дура не я!»?

Каждая открытка – роскошь. Вся вселенная «Безделушки» переливается шелком изысканных описаний и бриллиантовой роскошью… всего. Героев, их жизни, их антуража, их мыслей – наконец-то! Боже, наконец-то, ты читаешь не про продавцов редиски, ряженных в королей и миллиардеров, а про людей, явно имеющих смелость проживать свою жизнь роскошно. Проживать свою жизнь, леди и джентльмены, не наблюдать за ней сирым, убогим кастратиком. И даже если эти люди еще юны, даже если они где-то капризны, ты очаровываешься. Тебе хочется мочь жить так же легко и так же твердо, ругаться так же остроумно, грустить так же красиво.

«Берлинские заметки» требуют вдумчивого чтения, когда неторопливый читатель представляет себе каждое слово, данное ему автором. Когда читатель не заглатывает страницы, как дешевый картонный фаст-фуд, но сосредотачивается и следит за тем, чтоб в его голове постоянно была картинка – где стоят герои, что делают, что значит каждое их слово? Как герои чувствуют себя? Как они чувствуются вам?

Господин Вертфоллен – требовательный писатель. С ним, как со всяким гением, надо уметь читать. Как с Рембо или Шекспиром, ты учишься говорить на его языке. Его книги заставляют думать – не перебирать в голове поношенные штампы, а строить новые логические и эстетические цепочки. Криворожим обезьянкам, привыкшим мнить себя «эстетками» или «эстетами-философами», а на деле оперирующими тройкой мыслей общих, как вокзальные нужники, с этой повестью придется тяжко. Их слишком будет отражать героиня Дженни, слишком беспощадно в них будет забиваться пухлая гордыня маленьких людей.

Зато каждому, кто открыт к изменениям, каждому существу с еще не отмершим сердцем и мозгом, эта повесть может стать славным аперитивом, а то и утешением. Если вам давно больно от уродств людей, то в словах главного героя вы явно найдете себе поддержку, а сцены с Дженни могут даже оказаться капельку катарсичны, когда те самые дураки, что хуже неурожая, вдруг выглядят не таким бедствием. Ты смотришь на Дженни, как она сама выставляет себя на посмешище, и понимаешь – вот оно правильное отношение. Вот автор передает тебе его – правильное отношение к дуракам, сотканное из юмора и знания, кто ты. Кто ты сам.

Свежесть. Вот то ощущение, что остается с тобой после этой небольшой повести.
И голод. Голод узнавать об этом мире больше, читать о нем взахлеб, уже не по открыткам. Знакомиться с героями ближе – с Францем, с Гербертом. Знакомиться и расти.

Приятного тебе, читатель, погружения.
Вдумчивости и свежести.

Айгерим Ереханова

Свежесть. Вот первое слово, что приходит мне на ум с «Берлинскими заметками». «Заметки» как красочные открытки, отправленные юным рыцарем своей ветреной сестре – позабавить и улыбнуть – бесспорно, но еще наставить и укрепить.

Каждая открытка – маленькая сценка, которую подсматриваешь, как таинственная Клэр, из коридора. И знаешь, что не должна бы это видеть, и затаиваешь дыхание, чтоб тебя не услышали, потому что то, что происходит в комнате – невероятно живо, и красочно, и глубоко цепляет тебя, потому что при всей своей легкости говорит с тобой о темах, которые тебе очень хотелось поднять, но ты никогда не решалась.

Что такое добро? Что вообще значит это слово? Лесть глупым обезьянам? Когда ты смотришь в явно кривую морду, но чтоб не обидеть или – куда чаще – из собственной трусости врешь, что то не морда, а кукольное личико? Это можно считать добром? Особенно если обезьяна тридцать лет своей жизни, а то и больше, уже положила на то, чтоб доказывать миру, что рожа у неё не крива? А если это не добро, то что – добро? Менять криворожих обезьян? Как их меняют с их почти шизофреничным «я не дура, дура не я!»?

Каждая открытка – роскошь. Вся вселенная «Безделушки» переливается шелком изысканных описаний и бриллиантовой роскошью… всего. Героев, их жизни, их антуража, их мыслей – наконец-то! Боже, наконец-то, ты читаешь не про продавцов редиски, ряженных в королей и миллиардеров, а про людей, явно имеющих смелость проживать свою жизнь роскошно. Проживать свою жизнь, леди и джентльмены, не наблюдать за ней сирым, убогим кастратиком. И даже если эти люди еще юны, даже если они где-то капризны, ты очаровываешься. Тебе хочется мочь жить так же легко и так же твердо, ругаться так же остроумно, грустить так же красиво.

«Берлинские заметки» требуют вдумчивого чтения, когда неторопливый читатель представляет себе каждое слово, данное ему автором. Когда читатель не заглатывает страницы, как дешевый картонный фаст-фуд, но сосредотачивается и следит за тем, чтоб в его голове постоянно была картинка – где стоят герои, что делают, что значит каждое их слово? Как герои чувствуют себя? Как они чувствуются вам?

Господин Вертфоллен – требовательный писатель. С ним, как со всяким гением, надо уметь читать. Как с Рембо или Шекспиром, ты учишься говорить на его языке. Его книги заставляют думать – не перебирать в голове поношенные штампы, а строить новые логические и эстетические цепочки. Криворожим обезьянкам, привыкшим мнить себя «эстетками» или «эстетами-философами», а на деле оперирующими тройкой мыслей общих, как вокзальные нужники, с этой повестью придется тяжко. Их слишком будет отражать героиня Дженни, слишком беспощадно в них будет забиваться пухлая гордыня маленьких людей.

Зато каждому, кто открыт к изменениям, каждому существу с еще не отмершим сердцем и мозгом, эта повесть может стать славным аперитивом, а то и утешением. Если вам давно больно от уродств людей, то в словах главного героя вы явно найдете себе поддержку, а сцены с Дженни могут даже оказаться капельку катарсичны, когда те самые дураки, что хуже неурожая, вдруг выглядят не таким бедствием. Ты смотришь на Дженни, как она сама выставляет себя на посмешище, и понимаешь – вот оно правильное отношение. Вот автор передает тебе его – правильное отношение к дуракам, сотканное из юмора и знания, кто ты. Кто ты сам.

Свежесть. Вот то ощущение, что остается с тобой после этой небольшой повести.
И голод. Голод узнавать об этом мире больше, читать о нем взахлеб, уже не по открыткам. Знакомиться с героями ближе – с Францем, с Гербертом. Знакомиться и расти.

Приятного тебе, читатель, погружения.
Вдумчивости и свежести.

Айгерим Ереханова

Следующая книга в серии:

Следующая книга в серии:

Рецензии на Берлинские заметки:

Рецензии на Берлинские заметки:

Отзывы

  1. Elena

    Elena

    Диалоги-прелесть! Мне нравится в книгах Франца ситуации с подглядыванием, когда за главной сценой кто-то наблюдает. Это создает ощущение присутствия в моменте. Так и начинается 1 глава «Берлинских заметок…». Франц и его отец, Рудольф, разговаривают, а за ними наблюдает служанка… вместе с нами. Разговор отца и сына, который не оправдывает его мещанские ожидания (выучиться, жениться, обзавестись детьми, работать и стать таким степенным мещанином) не из простых. Во Франце – молодость, ум, остроумие, жажда жизни! В Рудольфе «правильность», которая Францу просто невыносима и противоестественна. «И тяжкая, тяжкая борьба между материальным интересом и невероятным желанием, пусть пафосно, но хлопнуть дверью.» Обычно, когда неприятен разговор или человек, то обходишься шаблонными фразами и пытаешься поскорее уйти от общения. Но Франц не зажимается от неприятного ему разговора, он продавливает свою картину мира, указывая на проблемности Рудольфа. Вот чему следует поучиться! Всего в книге 7 глав, которые представляют собой сцены-диалоги. Место действия и время – Австрия – Германия, 1936-1938. Особенно мне нравятся диалоги Франца и Герберта. Они такие легкие, братья понимают другу друга с полуслова. «Обнять брата и встать под мохнатой, разлапистой пальмой. Общением наслаждаясь молча, с редкими, незначительными словами.» Да, чувствуешь именно наслаждение, когда читаешь разговор Франца и Герберта, даже если они о таких вещах, как в этом отрывке: «ГЕРБЕРТ: Франц, да у вас бурные отношения! Немногие девушки вообще могли бы похвастать, что ты их слушаешь. ФРАНЦ: Знаешь, я вдруг открыл, что женская болтовня здорово расслабляет мозг. ГЕРБЕРТ: Вот! А я что тебе говорил тогда на Крите? А ты мне – скачки, скачки… ФРАНЦ: Каюсь. Надо было слушать. ГЕРБЕРТ: Я тоже люблю милых дурочек, они, как Моцарт, замечательно создают фон. Но, значит, ты полагаешь, что дама просто хотела раскрутить тебя на деньги?» Очень советую прочитать всем, у кого жажда неимоверная до блестящих, умных, теплых диалогов. Жажда до жизни вообще!

  2. F.W.W

    Отзыв взят с сайта LiveLib: https://www.livelib.ru/work/1002840421/reviews#reviews

    Книга поднимает острейшие проблемы общества.

    Обожаю книги, в которых главный герой немного противоречив, вызывает сильные чувства и дискуссии. Это здорово: значит писатель полностью справился со своей работой, ведь герои-картонки зацепить за живое не могут. Выводят на эмоции только реальные люди.

    Главный герой здесь — двадцатилетний сын графа (если бы в Австрии титулы не были отменены). Его семья входит в 5 богатейших семей Европы, этот человек учился в Кембридже, и как мы узнаем из первой сцены — летает в Норвегию покупать себе самолеты. О, я понимаю, что фраза “летает в Норвегию покупать себе самолеты” может для многих оказаться красной тряпкой для быка: “ух какой самовлюбленный мажорик!”. Однозначно, главный герой и у некоторых своих современников вызывал похожие ощущения. Обратите внимание, если б он родился сыном фабричного рабочего — отношение к этому человеку было бы намного проще. Многие мягче бы воспринимали его резкие высказывания, списывая их на “молодец, пробивается парень”. Вот так происхождение и деньги влияют на наше восприятие людей.

    Герой и книга поднимают острейшие проблемы общества. Это 36-ой год: национал-социалистическая партия агитирует толпы необразованных и не умеющих думать людей. Заполучает власть, которую раньше находилась в руках таких аристократических фамилий, как род героя романа. Франц (главный герой), несмотря на возраст — всё, кроме легкомысленного буржуазного мальчика. Я совсем не вижу в нем самовлюбленности, я вижу метания очень юного человека, который понимает: вот огромные толпы людей, которым даже не нужен Гитлер, чтобы идти убивать евреев — они не способны на мысли, озлоблены, и, как дикие обезьяны, готовы нападать на каждого, кто думает и живет иначе, чем они сами. Что я могу с ними делать? Заметьте — не что государство должно с ними делать, не что с ними надо делать в теории, а что МНЕ, МНЕ ЛИЧНО делать с этой толпой, чтобы все мы не закончили в абсолютной и непролазной ж…

    В 20 лет главный герой совершает поступок, который от “золотого мальчика Вены” не ждал никто.

    Он поступает в офицерскую школу СС — чтобы “узнать врага в лицо” и обезопасить свою семью. Уже в таком юном возрасте Францу хватает смелости и интеллекта, чтобы просчитать развитие событий и понять: без связей с немецким правительством защитить близких будет невозможно. Заметьте, это мы с вами знаем, что через пару лет грянет Вторая Мировая, а на тот момент только горстка самых мудрых и контролировавших мир личностей говорила о таком исходе. Этот двадцатилетний юноша был в их числе.

    При этом Франц ни на грамм не становится нацистом, наоборот, даже в СС он твердо стоит за свои убеждения:

    “Недочеловек ведь – это не вопрос национальности, расы или класса. Это вопрос сути. Будь ты славянин, негр, семит, да хоть румынский цыган, будь ты немец, не за это топтать должно – за обезьянство.”

    Обезьянство = как раз про таких людей, которые думать своей головой не умеют, не хотят, но презирают и готовы убивать других за их национальность, веру, сексуальные предпочтения и т.д., считая себя при этом праведником. Обезьянством Франц называет то, когда люди “дрочат свою гордыню”, например: “вот какие евреи плохие, а я — немец, я исключительный, я хороший.” Когда “исключительность” люди себе приписывают не за реальные личные заслуги, а за какой-нибудь внешний фактор — “правильная” раса, вероисповедание или ориентация. Ни один здравый человек не может защищать нацизм (заметьте как много в современной России нацизма!), любой думающий человек должен, наоборот, объяснять товарищам, что хотят лишать людей свобод, основываясь на расе/национальности/гендерной идентичности/сексуальной ориентации, что мир так не работает. Нацизм = ограниченность и регресс, и здорово, что автор книги дает вам прожить, как такая узколобость опасна. Не услышать об этом, а ПРОЧУВСТВОВАТЬ на своей коже.

    Менять людей и заставлять их мыслить шире Франц учится на каждых своих взаимоотношениях. Меня очень зацепило, как в самой первой сцене Франц разговаривает с отцом. С первого прочтения сцены — это семейная ссора, в которой сын красноречиво не соглашается со старшим, но когда возвращаешься к первой странице прочтя книгу, понимаешь, сколько в словах Франца заботы об отце. Почему?

    Франц чувствует, что будущее его и его семьи под угрозой. Он испытывает серьезный дискомфорт от того, что пока не нашел путь: как ему построить свою жизнь, чтобы обезопасить свой род, капиталы семьи, и в принципе — взять ситуацию в Европе в свои руки.

    Франц чувствует на себе ответственность за весь угасающий аристократический мир — мир изящества, интеллекта, роскоши — который он очень любит и хочет сохранить.

    Рудольф не хочет понимать, почему Франц не может просто “остепениться”. Успокоить свою горячую голову и скромно вести дела семьи. В первой сцене Франц неспокоен, потому что (как замечаешь по романам “Заметки для Штази. Ливан” и “О летучих змеях”) к тому моменту уже множество раз объяснял свое поведение и эмоции отцу. Но Рудольф, в отличии от сына, труслив, и не хочет осознавать, что у их семьи нет будущего, если все ее члены будут вести себя как маленькие зашоренныме человечки, которые беспокоятся исключительно о своем личном комфорте на сегодняшний день, и осуждают тех, кто нарушает их привычный образ жизни:

    РУДОЛЬФ: Франц Вольфганг, в двадцать один год нельзя быть таким инфантильным…
    ФРАНЦ: Вот. Вот оно то, что я ненавижу больше всего. Ваше праведное сытенькое мещанство. Я обожаю мещан, я люблю мещан, когда они тихи и не позволяют себе суждений, потому что на суждения они не способны. Стоит им только дать волю, и они заставят тлеть этот мир на робком лицемерном огне посредственности, уверяя всех и вся, что лишь посредственность и есть добродетель. Посредственность, вялость и теплотца.
    РУДОЛЬФ: А, может, вы просто боитесь правильности? Съеживаетесь и выёживаетесь перед простой обычной правдой жизни?
    ФРАНЦ: Правдой жизни? Большей банальщины вы не нашли? Перед правильностью ограниченного идиота, счастливого лишь своим тупоумием и леностью сердца, бесстрашного из глупости, как масай перед танком, не способный даже представить себе, что один танк разрушительнее всей его полуголой армии вместе взятой, это – ваша правда жизни? Я ее топтал, оплевывал и насиловал.

    Да, Франц резок. А вы… какими были вы в двадцать? И как быть услышанным такими Рудольфами, к сознанию которых иначе не пробиться.

    На мой взгляд, то что Франц говорит Рудольфу — милосердно, ведь он не осуждает отца. Он как может старается уберечь родителя от судьбы… глупого масая, по которому неизбежно проедется танк. Франц резок потому что иначе отец его совсем не слышит. Да, это грустно, когда на людей, особенно близких, приходится повышать голос, чтобы они смогли измениться, но когда это — единственный путь, кто-то обязан сделать эту неприятную работу. И тот благороден, кто за неё берется. На мой взгляд, худшее предательство — это даже не пытаться донести до человека, какова реальность, а зажаться “ой, конфликт”, “не хочу ссор!”.

    Заметьте, как Франц формулирует четко вещи. Он не кричит ради крика, не возмущается чем-то расплылывчато, как это часто делают люди. Франц тверд и доносит до Рудольфа, что не работает в его картине мира. А вот то что взрослый дяденька сыну свою позицию объяснить не может — этого никто не замечает. Потому что все привыкли, что люди косноязычны и выражаться не способны вообще.

    Сцена Франца с отцом навела меня на мысли: люди хотят себе идеальных правителей. Таких мудреньких старичков, что никогда не повышая голоса “по-отечески” им объяснят — и все сразу станет интуитивно понятно. Если мы хотим идеальных правителей — мы должны быть идеальными людьми. А пока мы — неидальны, пока мы сами судим других поверхностно, по их деньгам и своим стереотипам, пока мы сотканы из гордыни, лени, и бежим от ответственности, как вша от мази — какие идеальные правители могут быть?

    “Берлинские заметки для ветреной Штази” — роман о становлении правителя в очень непростое время. Через 5 лет этот юноша, как истинный правитель, будет способен обеспечить каждому своему человеку мир во время войны, а после — не разруху, но процветание. Вообще вся “Безделушка” здорово показывает, что за всё, что происходит в твоей жизни ответственен только ты — не режимы, не власть, не обстоятельства — но ты и то, что ты делаешь со своей повседневностью. Очень интересно продолжение — романы “Заурядные письма священника своей мертвой жене” и “Записки фотографа при рабовладельческом строе”, где главному герою приходится иметь дело со всем, с чем имели дела СС, и как он не становится “слезодавильным Шиндлером”, страдалецем, пожертвовавшим всем ради… Он делает то же, что в “Берлинских заметках”, только еще тверже и меняя не несколько жизней, а тысячи — он встает за то, во что верит.

    В “Фотографе” и “Священнике” Франц умно и филигранно использует мощности Рейха в своих целях. Вне зависимости от режима, он, как истинный правитель, делает мир лучше. Учит людей быть людьми, не озлобленными обезьянами, которые ни объясниться не могут, ни… жить вообще. Которые настолько узколобы, что готовы убивать друг друга, лишь бы не признаться себе в своей идиотии. Франц (и главный герой, и писатель) учат людей наконец-то слышать друг друга. Учат людей любить.

    О, это не розовые единорожки: “люди любите друг друга!!” — и все как залюбили, как залюбили. Франц учит людей теми способами, которые они понимают. Здорово, что автор не выдает вам трагедь: я — страдалец, режим меня сокрушил. Он показывает, как блистательно можно жить, когда ты берешь ответственность за мир на себя. И даже в этом автор честен. Его герой не рождается сразу Лао Дзы с колыбели — дзен, дзен и мудрость. Он проходит свой путь от момента, когда ему физически больно от человеческой тупости и инертности в 20 (и еще бы он это выражает!), до момента, когда он меняет судьбы людей, как фортепианные пьесы, одним движением пальцев.

    Так что я искренне советую — читайте автора. И эволюционируйте вместе с его главным героем.

  3. Саша Куцуров

    Саша Куцуров

    У нас с другом недавно завязалась беседа о том, насколько человек способен отстаивать свою правду, если он совсем один. Насколько человек способен вставать за свою картину мира, если люди, обладающие куда большим авторитетом и властью, ее не приемлют. Друг привёл мне в пример Франца, главного героя цикла «Безделушка». Он им очень увлёкся и у нас в последнее время почти все разговоры приходят к этим книгам. Я сам до этого не читал, но на этот раз не выдержал — слишком интересно стало.

     У меня мало свободного времени, так что друг посоветовал купить «Берлинские Заметки» аудиокнигой – так можно слушать при ходьбе. Честно, я как включил аудио по дороге домой, дальше идти не смог. Это оказалась не такая аудиокнига, когда диктор ровно и отчетливо читает текст, а целый спектакль. У меня был шок от интенсивности первой сцены — ссоры главного героя с отцом. Я нашёл себе скамеечку и сначала застыл на ней истуканчиком с непривычки, а потом стал смеяться в голос, до слез. Ответы Франца отцу такие остроумные. Растаптывающие узколобого родителя (заслуженно), и при этом уморительные. От «Берлинских Заметок» не оторваться уже просто за чувство юмора. Что вы думаете? Я просидел на этой скамейке 2 часа. Забыл и про обед, и про планы. И понял, почему до этого не мог согласиться с другом. Я просто никогда не встречал настолько умных и самодостаточных людей, как Франц. Дело обстоит в конце 30ых годов, он — молодой наследник очень богатого аристократического рода. Так как все в Европе неспокойно, на носу Вторая Мировая, влиятельным молодым людям приходится думать о своём будущем и будущем семьи. Иметь дело с политикой. Так Франц оказывается в СС, и перед самим Гитлером и его чиновниками встает за свои взгляды. 

    “Недочеловек ведь – это не вопрос национальности, расы или класса. Это вопрос сути. Будь ты славянин, негр, семит, да хоть румынский цыган, будь ты немец, не за это топтать должно – за обезьянство.”

     Это человек, который в самой гуще национал-социализма ни капли не нацист. Это восхищает. Миру нужно больше таких людей, как Франц, способных вести за собой и так здорово и ловко не поддаваться никакой грязи, а, наоборот, делать мир чище. Кстати у героя и у автора имя – одинаково. Мы с другом думали, вот здорово, если автор такой же человек, как Франц в книге. В любом случае, буду читать ещё.

Добавить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован.