Потому что эти истории жили со мной уже в четыре года. Тогда это были просто яркие картинки, которые тяжело давались моей матери. Почему-то ей казалось странным и невозможным, чтоб четырехлетний ребенок с радостью ей говорил, как здорово молодому человеку, принадлежащему к рыцарям-тевтонцам, любить молодую девушку в мужском монастыре на скалах Святой Земли. Я же буквально слышал прибой, который молодой человек видел в окно.

А потом, лет в шестнадцать, я еще понял, что лучше всего делиться мыслями с людьми, задавать им паттерны поведения сразу на примерах – через истории героев. Через литературу. Так люди могут и учиться жизни, и получать удовольствие от красоты историй одновременно.

Так карта легла. Графика, потому что я просто однажды стал рисовать Айгерим на тахте. Рисовал я её черной ручкой. Мне понравилось. Карандашом рисовать оказалось удобнее.

Мои импровизации с фортепиано… помню, в лет пять родители повели меня на Бетховена, я был в восторге. Меня решили отдать на фортепиано. «Чижиком-пыжиком», полной, окисленной жизнью учительницей, совсем не слышащей красоту, я внезапно был вдохновлен куда меньше.

С пианино у нас были очень даже abusive love-hate relationships, когда я мог услышать Вагнера и стараться воспроизвести, что слышал, а потом приходил черед какого-нибудь «Казачка», которого надо было разучить к экзамену, и я пинал и молотил ни в чем не повинную тяжеленную черную махину. А она терпела, полагаю, любила меня, и все равно предоставляла все свои клавиши для моих экспериментов. Так что-то и проросло.

Для меня мои фортепианные пассажи — просто передача эмоций.