.

«Заметки для Штази. Ливан»

Франц Вертфоллен

1936 год

Анастази фон Вайссенвольф, она же Штази – двадцатилетнее существо, изящное и легкомысленное, из верхних слоев венского общества. Её любимый кузен, Франц Вольфганг фон Вертфоллен, недавно вернулся в Вену из Кембриджа, но в Вене ему не сиделось. Беспокойный молодой человек. Нарушитель спокойствия. Так просыпаешься, вскрываешь утреннюю почту и узнаешь, что тебя бросили ради сомнительных приключений на Ближнем Востоке с двумя дальними знакомыми – одной несимпатичной журналисткой-социалисткой и другой – дочерью небедного коммерсанта.

Роман-приключение. Книга вырывает вас из рутины с корнем. Весь роман чувствуется как головокружительный аттракцион с мертвыми петлями, горками, водопадами, свободным падением. Скорость все выше, и выше, и выше – и ууууух – свободное падение, невесомость – паф! – финиш. И ты выходишь с адреналиновым рашем, с подрагивающими коленями и необоримым желанием прокатиться снова.

И снова.

И снова.

Книгу можно перечитывать бесконечное количество раз. Есть сюжет, он один рассказывает тебе так много о тебе самом и людях. Есть разговоры: рассуждения о политике, нациях, экономике, религии. Есть маленькие вещицы из диалогов, учащие тебе улавливать ту огромную разницу между тем, что люди говорят и что по-настоящему чувствуют. Есть игра с именами…

Сюжет прост: берем очаровательного нарушителя спокойствия и отправляем его в Ливан, учиться жизни. Во что только наш молодой человек не вляпается: в пиратов, работорговцев, благотворительниц… Всё – от жизни крохотных «кишлаков» и до лучших французских кабаре Триполи – всё оживет на вашей сетчатке. Это – полёт. Головокружительный полёт на волшебном ковре, с которого вы сойдете в древнем песке святой земли, в пыли крепостей крестоносцев, в соли морской воды и в карнавальных блестках танцовщиц кабаре.

1936 год

Анастази фон Вайссенвольф, она же Штази – двадцатилетнее существо, изящное и легкомысленное, из верхних слоев венского общества. Её любимый кузен, Франц Вольфганг фон Вертфоллен, недавно вернулся в Вену из Кембриджа, но в Вене ему не сиделось. Беспокойный молодой человек. Нарушитель спокойствия. Так просыпаешься, вскрываешь утреннюю почту и узнаешь, что тебя бросили ради сомнительных приключений на Ближнем Востоке с двумя дальними знакомыми – одной несимпатичной журналисткой-социалисткой и другой – дочерью небедного коммерсанта.

Роман-приключение. Книга вырывает вас из рутины с корнем. Весь роман чувствуется как головокружительный аттракцион с мертвыми петлями, горками, водопадами, свободным падением. Скорость все выше, и выше, и выше – и ууууух – свободное падение, невесомость – паф! – финиш. И ты выходишь с адреналиновым рашем, с подрагивающими коленями и необоримым желанием прокатиться снова.

И снова.

И снова.

Книгу можно перечитывать бесконечное количество раз. Есть сюжет, он один рассказывает тебе так много о тебе самом и людях. Есть разговоры: рассуждения о политике, нациях, экономике, религии. Есть маленькие вещицы из диалогов, учащие тебе улавливать ту огромную разницу между тем, что люди говорят и что по-настоящему чувствуют. Есть игра с именами…

Сюжет прост: берем очаровательного нарушителя спокойствия и отправляем его в Ливан, учиться жизни. Во что только наш молодой человек не вляпается: в пиратов, работорговцев, благотворительниц… Всё – от жизни крохотных «кишлаков» и до лучших французских кабаре Триполи – всё оживет на вашей сетчатке. Это – полёт. Головокружительный полёт на волшебном ковре, с которого вы сойдете в древнем песке святой земли, в пыли крепостей крестоносцев, в соли морской воды и в карнавальных блестках танцовщиц кабаре.

Знакомьтесь с героями...

Знакомьтесь с героями...

Франц Вольфганг фон Вертфоллен

21 год

Золотой мальчик Вены. Любимец светской хроники. Наследник огромной промышленной империи Вертфолленов.

Все знают, как ему жить. От последней прачки до английской королевской четы. Всё население Австрии, вся буржуазия и знать Великобритании, Франции, Германии убеждены, что они знают этого молодого человека: ослепительный, умный, расчетливый, легкомысленный, бессердечный, добрейший, герой-любовник, монах-затворник, избалованный, скромнейший, высокомерный, чуткий и тактичный – все знают этого молодого человека. Все знают, а он не знает.

Чтоб уяснить себе столь расплывчатые пункты – кто он и что делать со своей жизнью, господин барон и отправляется на Ближний восток. Путешествие начинается с Ливана. И даже последние кухарки в клопных мебелировочках Лондона, что иногда все же почитывают газеты, если б узнали об этом путешествии (столь скрываемом от журналистов), не сомневались бы – приключения будут столь же ослепительны, сколь ослепителен сам молодой человек.

Франц Вольфганг фон Вертфоллен

21 год

Золотой мальчик Вены. Любимец светской хроники. Наследник огромной промышленной империи Вертфолленов.

Все знают, как ему жить. От последней прачки до английской королевской четы. Всё население Австрии, вся буржуазия и знать Великобритании, Франции, Германии убеждены, что они знают этого молодого человека: ослепительный, умный, расчетливый, легкомысленный, бессердечный, добрейший, герой-любовник, монах-затворник, избалованный, скромнейший, высокомерный, чуткий и тактичный – все знают этого молодого человека. Все знают, а он не знает.

Чтоб уяснить себе столь расплывчатые пункты – кто он и что делать со своей жизнью, господин барон и отправляется на Ближний восток. Путешествие начинается с Ливана. И даже последние кухарки в клопных мебелировочках Лондона, что иногда все же почитывают газеты, если б узнали об этом путешествии (столь скрываемом от журналистов), не сомневались бы – приключения будут столь же ослепительны, сколь ослепителен сам молодой человек.

Сара

22 года

Дочь-бунтарка крупного еврейского коммерсанта. Сара – «другое дерево». Она старается всем, чем может, отличиться от толпы «серых обывателей». Конечно, она – художник, она еще не знает конкретно своего направления – скульптор, дадаист, фотограф, но а-а, она не «скучная посредственность», не еще одна Наташа Ростова, которую выдадут замуж для массивного (или не очень) деторождения. Она – личность. Она – единица. И чтоб это доказать всем, и в первую очеред себе, Сара распускает слухи (в тесном, безопасном кругу) о своей бисексуальности и уезжает с журналисткой-социалисткой в Ливан.

При этом Сара, действительно, не самая глупая девочка, и из неё, действительно, могло бы что-нибудь получиться, если б она по-настоящему чем-либо заинтересовалась, а не использовала то фотографию, то тексты, то архитектуру, чтобы вздрочнуть на свою «оригинальность». А вот спутником своим в этой поездке Сара заинтересовалась серьезно. Настолько серьезно, что в её пушистую голову даже стали забредать мысли о браке.

Сара

22 года

Дочь-бунтарка крупного еврейского коммерсанта. Сара – «другое дерево». Она старается всем, чем может, отличиться от толпы «серых обывателей». Конечно, она – художник, она еще не знает конкретно своего направления – скульптор, дадаист, фотограф, но а-а, она не «скучная посредственность», не еще одна Наташа Ростова, которую выдадут замуж для массивного (или не очень) деторождения. Она – личность. Она – единица. И чтоб это доказать всем, и в первую очеред себе, Сара распускает слухи (в тесном, безопасном кругу) о своей бисексуальности и уезжает с журналисткой-социалисткой в Ливан.

При этом Сара, действительно, не самая глупая девочка, и из неё, действительно, могло бы что-нибудь получиться, если б она по-настоящему чем-либо заинтересовалась, а не использовала то фотографию, то тексты, то архитектуру, чтобы вздрочнуть на свою «оригинальность». А вот спутником своим в этой поездке Сара заинтересовалась серьезно. Настолько серьезно, что в её пушистую голову даже стали забредать мысли о браке.

Хайке

27 лет

Журналистка. Едет в Ливан работать сразу над целым ворохом «глубоко социальных» статей. Активистка, повернутая на правах и правдах. Лесбиянка, что от широких масс лучше было скрывать. Хайке пишет об освобождении из хиджаба, но доводит 12-летнюю девочку до избиения отцом и потери зубов. Хайке орет об эксплуатации женщин, но ужинать при всех с танцовщицей кабаре не хочет – не удобно. Хайке визжит о равноправии, но даже примитивнейшие ошибки свои признавать не собирается. Что остается ей, как только гоняться, как моське, за «правдами».

Хайке

27 лет

Журналистка. Едет в Ливан работать сразу над целым ворохом «глубоко социальных» статей. Активистка, повернутая на правах и правдах. Лесбиянка, что от широких масс лучше было скрывать. Хайке пишет об освобождении из хиджаба, но доводит 12-летнюю девочку до избиения отцом и потери зубов. Хайке орет об эксплуатации женщин, но ужинать при всех с танцовщицей кабаре не хочет – не удобно. Хайке визжит о равноправии, но даже примитивнейшие ошибки свои признавать не собирается. Что остается ей, как только гоняться, как моське, за «правдами».

Адальберта

Точный возраст не известен. От 20 до 30 лет. Альбинос. Капитан корабля, зарабатывающего контрабандой героина, людей и черт знает каких еще грузов – любых, за которые платят. Дочь голландца, жившего в ЮАС, потом перебравшегося на острова в Индийском океане, росла с ним на кораблях. Несмотря на внешность хрупкой феечки, держит всю команду «за яйца». Жесткий человек, с детства учившийся выживать и отстаивать своё — свою территорию, правду, жизнь, достоинство. Ада, безусловно, умна. Ада беспринципна. В мире Ады продается всё… или почти… или до одного утра продавалось всё.

Адальберта

Точный возраст не известен. От 20 до 30 лет. Альбинос. Капитан корабля, зарабатывающего контрабандой героина, людей и черт знает каких еще грузов – любых, за которые платят. Дочь голландца, жившего в ЮАС, потом перебравшегося на острова в Индийском океане, росла с ним на кораблях. Несмотря на внешность хрупкой феечки, держит всю команду «за яйца». Жесткий человек, с детства учившийся выживать и отстаивать своё — свою территорию, правду, жизнь, достоинство. Ада, безусловно, умна. Ада беспринципна. В мире Ады продается всё… или почти… или до одного утра продавалось всё.

Карма

23 года

Танцовщица кабаре в Триполи. Её старший брат, Токолош, не то маленький драгдиллер, не то выбивала, не то охотник за головами, скорее всего – все вместе. Карма и Токолош явно как-то были замешаны в торговле людьми – жертвами или продавцами – не ясно. Ясно одно – они бежали с одной из южноафриканских территорий скорее всего уже сиротами и с тех пор выживают вместе.

Мир Кармы – зыбок и непонятен, прежде всего, самой Карме. Для Кармы мир сложен, она и не старается в нем разобраться, она действует по наитию, или как животные – инстинктами. Но инстинкты у Кармы хороши. У неё есть глаза, она умеет ими видеть людей, и она способна на вовлечение. На тепло. И на ярость. На смелость. И, скорее всего, на любовь. Карма не теряется в сложной ситуации, не встает столбом, как дебелая Хайке. Карма действует. Как может – вслепую, но действует.

Карма

24 года

Танцовщица кабаре в Триполи. Её старший брат, Токолош, не то маленький драгдиллер, не то выбивала, не то охотник за головами, скорее всего – все вместе. Карма и Токолош явно как-то были замешаны в торговле людьми – жертвами или продавцами – не ясно. Ясно одно – они бежали с одной из южноафриканских территорий скорее всего уже сиротами и с тех пор выживают вместе.

Мир Кармы – зыбок и непонятен, прежде всего, самой Карме. Для Кармы мир сложен, она и не старается в нем разобраться, она действует по наитию, или как животные – инстинктами. Но инстинкты у Кармы хороши. У неё есть глаза, она умеет ими видеть людей, и она способна на вовлечение. На тепло. И на ярость. На смелость. И, скорее всего, на любовь. Карма не теряется в сложной ситуации, не встает столбом, как дебелая Хайке. Карма действует. Как может – вслепую, но действует.

Что вы найдёте в
Заметках для Штази. Ливан...

Что вы найдёте в
Заметках для Штази. Ливан...

Бесшабашные каникулы — в любое время года

Бесшабашные каникулы — в любое время года

Атмосферу Ближнего Востока

Атмосферу Ближнего Востока

Героев, которые заражают жаждой до жизни

Героев, которые заражают жаждой до жизни

Смелость делать то, на что раньше вы бы не решились

Смелость делать то, на что раньше вы бы не решились

«Заметки для Штази. Ливан» – это ода юности.

Что такое юность?

Свежесть? Однозначно. Неповторимая свежесть восприятия, когда с вами всё происходит впервые.

Смелость? Еще бы. Это смелость чувствовать мир. Жить включенно, а не прятаться за безразличием. Не отключать эмоции, потому что – надо же, в жизни бывает больно – но чувствовать боль. Чувствовать счастье, а не отмечать себе в голове – хм… кажется пейзаж ничего, можно поставить галочку, я тут с бойфрендом, еще одна галочка, мы сделали фоточек, еще галочка, ого, целых три галочки по целым трем пунктикам «состоятельности», наверно, я счастлива. Нет. Расставление галочек по пунктикам – это старость и смерть. Юность – жизнь. Юность – это проживать боль, страх, радость, оргазм от мира, а не лепить галочки на пунктики. О, еще бы, юность – это смелость.

Резкость? Конечно. Юность голодна до жизни. Ей хочется всего и сразу. Ей хочется, чтобы люди были сразу самыми лучшими версиями себя. Да, юность хочет улучшать мир, но при этом ей хочется, чтобы мир улучшался сразу, легко, без противодействий. Самое парадоксальное, что юность ищет себе противодействия, как герой, что ищет себе дракона, чтоб себе самому, по неопытности своей, доказать, что он – герой. Конечно, с таким «противоречиями» юность будет резка и требовательна. Главное, чтоб юные существа были резки и требовательны прежде всего к себе. Как главный герой «Заметок для Штази. Ливан».

Первое письмо, и мы с вами попадаем прямиком в голову к двадцатилетнему гению.

Мальчик избалован? Нет. Требователен. К себе в первую очередь. Он требует от себя невозможного, и это невозможное выдает. Потому и гений. Только по юности, он требует и от других такого же стремления к совершенству, такого же количества внутренних сил, тогда, как они – обычные люди. Его мозг работает со скоростью, которая для обычного человека – сверхзвуковая, а гений, по юности, не понимает – да что с вами не так?! Почему вы столь душераздирающе медленны, господа?! И тебе больно вместе с ним и зло вместе с ним, и, если не зажиматься на эти эмоции, а проживать их, как проживает всё юность, ты растешь. Ты закрепляешь в себе крохотные частички его гения, и мозг твой начинает работать быстрее.

Мальчик высокомерен? Нет. Гениален. И требователен. Вот обыкновенный бомж, не сказочный, мудрый бомж из голливудских фильмов, а настоящий – пьющий или наркоманящий, придумывающий себе злобных родственников, боссов, ЦРУ, которые якобы мешают лично ему жить, как все «нормальные» люди, хотя единственное, что ему по-настоящему мешает – это нежелание брать свою жизнь в свои руки, потому что какие бы синдромы у вас ни были – сколько историй людей, что не просто существуют с какими угодно инвалидностями, но живут с ними достойно. В бомжи не скатываются. Так вот рядом с человеком, разлагающимся как личность, всякий – даже самый ленивый, глупый, трусливый васька может сказать себе: ох, а я-то хорош. Я-то лучше, у меня хоть крыша есть, и комп, и телек, и сериальцы мои, и пельмени. В книге виден такой подход колониалистов к местному населению, когда девушка из богатой французской семьи – Клеманс, приезжает в Ливан заниматься благотворительностью как раз чувствуя себя лучше местных. Она приезжает не потому, что у неё сердце болит за тех же «эксплуатируемых женщин», а потому что, стоя рядом с ними, она себе галочку влепить может – вот она какая правильная и добрая. Я обожаю книги Франца за то, как детально он видит людей, как четко ему видны все человеческие мотивации. Клеманс и Хайке хотят якобы спасать эксплуатируемых женщин Ливана, а вот сидеть за одним столом с танцовщицей кабаре не хотят. Это неприлично. Танцовщицы кабаре – это такой вид, что существует, чтоб их пожалеть, назвать эксплуатируемыми, несчастными и вздрочнуть на себя на их фоне – ну, у меня-то в жизни всё хорошо, слава богу, ну муж изменяет, там вещи не ладятся, здесь, но я-то хоть попой голой перед людьми не трясу. Наоборот, умница я – людям помогаю, забочусь. Вот какая хорошая. Такая «хорошесть» – непростительна. И её и не прощают. Карма (та самая танцовщица кабаре) не зря плюет в тарелку Клеманс, потому что та, на самом деле, совсем не о Карме, не о детях, не о несчастных – о себе. Она ими пользуется, чтоб своей гордыне вздрочнуть. И именно для такой Клеманс Франц – высокомерен, потому что рядом с ним на себя не подрочишь. Он так хорош – для такого неразвитого организма, как Клеманс, Франц фактически совершенен, и это совершенство высвечивает ей её уродства. Показывает, что нет, вовсе она не великолепная Мадонна-спасительница, а глупая девка, которой «спасаемые ею» в тарелку плюют. И поделом. О нет, Франц не высокомерен. Франц – гениален, зряч и требователен. Уродства свои от него не спрячешь, потому что он сам от себя своих недостаточностей не прячет. Он с ними работает. До конца. Пока «слабое звено» не становится силой.

Мальчик резок? Да. Потому что юн. Потому что горит. Потому что не рыба мшистая, а выковывает мир. Не болтает, господа – выковывает. Пусть еще не так эффективно, как сможет позже, но по сравнению с обывателем, который карп, пескарь премудрый, что из-под каменюки едва-едва мордочку выставляет – совершенно мальчик мир выковывает. Мальчик резок, потому что человеческая гордыня не розовых единорожек в ответ вызывает – ярость. Ибо ярость – это то, чему дано сквозь гордыню пробиться. А юность не терпелива. Не научена еще терпению. Мальчик еще научится переплавлять свою ярость в постоянное давление на мир, он еще научится даже от одноклеточных пользу получать. Но тем и отличаются люди живые от големов, что, сталкиваясь с такой яростью гения, они не всовывают лапы и голову в панцирь отрицания, а работают с собой. Меняют себя, следуя указаниям. Они не реагируют – «о боже мой, это я не я тупой! Не я дисфункциональный!». Они не отрицают правды. Они работают с правдой, чтоб она стала другой – «о боже, да он прав! Да, я так туп, особенно по сравнению с его скоростью! Как он думает так быстро? Научи меня, удивительное создание! Пожалуйста, не злись, но научи меня хоть крохе своего великолепия». Тем люди и отличаются от големов из пустоты и глины.

Книга-приключение. Весь роман чувствуется как головокружительный аттракцион с мертвыми петлями, горками, водопадами, свободным падением. Скорость все выше, и выше, и выше – и ууууух – свободное падение, невесомость – паф! – финиш. И ты выходишь с адреналиновым рашем, с вздрагивающими коленями и с искренней добротой. Ты выходишь умнее и добрее. Несмотря на всю злость, резкость юности – добрее. Ты сам взрослеешь с романом. Будь тебе 14 или 114 лет, ты взрослеешь в Ливане с гением.
Книгу можно перечитывать бесконечное количество раз. Книгу надо перечитывать бесконечное количество раз, чтобы находить всё больше и больше смыслов. Всё больше и больше планов. Есть сюжет, он один рассказывает тебе так много о тебе самой и людях. Есть разговоры, рассуждения о политике, нациях, экономике, религии. Есть маленькие вещицы из диалогов, учащие тебе улавливать ту огромную разницу между тем, что люди говорят и что по-настоящему чувствуют. Есть игра с именами – задумайтесь, как прочтете – что могло заставить автора назвать Карму – Кармой. К чему было это «жжж»? Адальберту, Аду – Адой?

И помните, что это 1936 год. Люди тогда не думали, как сейчас, и мне нравится, что Франц это отображает. Мне нравится, что он способен одним-двумя предложениями заставить тебя прожить такую обширную социальную проблему, как расизм или нацизм. Он не теоретизирует простынями текста, у него это будет две-три реплики героев, которые не логически нудят тебе: расизм – это зло, а заставляют оказаться в голове такого Токолоша или Джерри. И побывав у них в голове, ты больше не можешь оставаться расистом. Это становится не про табуирование слов «ниггер» или «жид», а про неприятие такого подхода к миру в целом.

Ну что, дамы и господа, пристегните ремни, не поднимайтесь со своих мест до полной остановки, наслаждайтесь. Три, два, один… пуск!

София Дашковски

«Заметки для Штази. Ливан» – это ода юности.

Что такое юность?

Свежесть? Однозначно. Неповторимая свежесть восприятия, когда с вами всё происходит впервые.

Смелость? Еще бы. Это смелость чувствовать мир. Жить включенно, а не прятаться за безразличием. Не отключать эмоции, потому что – надо же, в жизни бывает больно – но чувствовать боль. Чувствовать счастье, а не отмечать себе в голове – хм… кажется пейзаж ничего, можно поставить галочку, я тут с бойфрендом, еще одна галочка, мы сделали фоточек, еще галочка, ого, целых три галочки по целым трем пунктикам «состоятельности», наверно, я счастлива. Нет. Расставление галочек по пунктикам – это старость и смерть. Юность – жизнь. Юность – это проживать боль, страх, радость, оргазм от мира, а не лепить галочки на пунктики. О, еще бы, юность – это смелость.

Резкость? Конечно. Юность голодна до жизни. Ей хочется всего и сразу. Ей хочется, чтобы люди были сразу самыми лучшими версиями себя. Да, юность хочет улучшать мир, но при этом ей хочется, чтобы мир улучшался сразу, легко, без противодействий. Самое парадоксальное, что юность ищет себе противодействия, как герой, что ищет себе дракона, чтоб себе самому, по неопытности своей, доказать, что он – герой. Конечно, с таким «противоречиями» юность будет резка и требовательна. Главное, чтоб юные существа были резки и требовательны прежде всего к себе. Как главный герой «Заметок для Штази. Ливан».

Первое письмо, и мы с вами попадаем прямиком в голову к двадцатилетнему гению.

Мальчик избалован? Нет. Требователен. К себе в первую очередь. Он требует от себя невозможного, и это невозможное выдает. Потому и гений. Только по юности, он требует и от других такого же стремления к совершенству, такого же количества внутренних сил, тогда, как они – обычные люди. Его мозг работает со скоростью, которая для обычного человека – сверхзвуковая, а гений, по юности, не понимает – да что с вами не так?! Почему вы столь душераздирающе медленны, господа?! И тебе больно вместе с ним и зло вместе с ним, и, если не зажиматься на эти эмоции, а проживать их, как проживает всё юность, ты растешь. Ты закрепляешь в себе крохотные частички его гения, и мозг твой начинает работать быстрее.

Мальчик высокомерен? Нет. Гениален. И требователен. Вот обыкновенный бомж, не сказочный, мудрый бомж из голливудских фильмов, а настоящий – пьющий или наркоманящий, придумывающий себе злобных родственников, боссов, ЦРУ, которые якобы мешают лично ему жить, как все «нормальные» люди, хотя единственное, что ему по-настоящему мешает – это нежелание брать свою жизнь в свои руки, потому что какие бы синдромы у вас ни были – сколько историй людей, что не просто существуют с какими угодно инвалидностями, но живут с ними достойно. В бомжи не скатываются. Так вот рядом с человеком, разлагающимся как личность, всякий – даже самый ленивый, глупый, трусливый васька может сказать себе: ох, а я-то хорош. Я-то лучше, у меня хоть крыша есть, и комп, и телек, и сериальцы мои, и пельмени. В книге виден такой подход колониалистов к местному населению, когда девушка из богатой французской семьи – Клеманс, приезжает в Ливан заниматься благотворительностью как раз чувствуя себя лучше местных. Она приезжает не потому, что у неё сердце болит за тех же «эксплуатируемых женщин», а потому что, стоя рядом с ними, она себе галочку влепить может – вот она какая правильная и добрая. Я обожаю книги Франца за то, как детально он видит людей, как четко ему видны все человеческие мотивации. Клеманс и Хайке хотят якобы спасать эксплуатируемых женщин Ливана, а вот сидеть за одним столом с танцовщицей кабаре не хотят. Это неприлично. Танцовщицы кабаре – это такой вид, что существует, чтоб их пожалеть, назвать эксплуатируемыми, несчастными и вздрочнуть на себя на их фоне – ну, у меня-то в жизни всё хорошо, слава богу, ну муж изменяет, там вещи не ладятся, здесь, но я-то хоть попой голой перед людьми не трясу. Наоборот, умница я – людям помогаю, забочусь. Вот какая хорошая. Такая «хорошесть» – непростительна. И её и не прощают. Карма (та самая танцовщица кабаре) не зря плюет в тарелку Клеманс, потому что та, на самом деле, совсем не о Карме, не о детях, не о несчастных – о себе. Она ими пользуется, чтоб своей гордыне вздрочнуть. И именно для такой Клеманс Франц – высокомерен, потому что рядом с ним на себя не подрочишь. Он так хорош – для такого неразвитого организма, как Клеманс, Франц фактически совершенен, и это совершенство высвечивает ей её уродства. Показывает, что нет, вовсе она не великолепная Мадонна-спасительница, а глупая девка, которой «спасаемые ею» в тарелку плюют. И поделом. О нет, Франц не высокомерен. Франц – гениален, зряч и требователен. Уродства свои от него не спрячешь, потому что он сам от себя своих недостаточностей не прячет. Он с ними работает. До конца. Пока «слабое звено» не становится силой.

Мальчик резок? Да. Потому что юн. Потому что горит. Потому что не рыба мшистая, а выковывает мир. Не болтает, господа – выковывает. Пусть еще не так эффективно, как сможет позже, но по сравнению с обывателем, который карп, пескарь премудрый, что из-под каменюки едва-едва мордочку выставляет – совершенно мальчик мир выковывает. Мальчик резок, потому что человеческая гордыня не розовых единорожек в ответ вызывает – ярость. Ибо ярость – это то, чему дано сквозь гордыню пробиться. А юность не терпелива. Не научена еще терпению. Мальчик еще научится переплавлять свою ярость в постоянное давление на мир, он еще научится даже от одноклеточных пользу получать. Но тем и отличаются люди живые от големов, что, сталкиваясь с такой яростью гения, они не всовывают лапы и голову в панцирь отрицания, а работают с собой. Меняют себя, следуя указаниям. Они не реагируют – «о боже мой, это я не я тупой! Не я дисфункциональный!». Они не отрицают правды. Они работают с правдой, чтоб она стала другой – «о боже, да он прав! Да, я так туп, особенно по сравнению с его скоростью! Как он думает так быстро? Научи меня, удивительное создание! Пожалуйста, не злись, но научи меня хоть крохе своего великолепия». Тем люди и отличаются от големов из пустоты и глины.

Книга-приключение. Весь роман чувствуется как головокружительный аттракцион с мертвыми петлями, горками, водопадами, свободным падением. Скорость все выше, и выше, и выше – и ууууух – свободное падение, невесомость – паф! – финиш. И ты выходишь с адреналиновым рашем, с вздрагивающими коленями и с искренней добротой. Ты выходишь умнее и добрее. Несмотря на всю злость, резкость юности – добрее. Ты сам взрослеешь с романом. Будь тебе 14 или 114 лет, ты взрослеешь в Ливане с гением.
Книгу можно перечитывать бесконечное количество раз. Книгу надо перечитывать бесконечное количество раз, чтобы находить всё больше и больше смыслов. Всё больше и больше планов. Есть сюжет, он один рассказывает тебе так много о тебе самой и людях. Есть разговоры, рассуждения о политике, нациях, экономике, религии. Есть маленькие вещицы из диалогов, учащие тебе улавливать ту огромную разницу между тем, что люди говорят и что по-настоящему чувствуют. Есть игра с именами – задумайтесь, как прочтете – что могло заставить автора назвать Карму – Кармой. К чему было это «жжж»? Адальберту, Аду – Адой?

И помните, что это 1936 год. Люди тогда не думали, как сейчас, и мне нравится, что Франц это отображает. Мне нравится, что он способен одним-двумя предложениями заставить тебя прожить такую обширную социальную проблему, как расизм или нацизм. Он не теоретизирует простынями текста, у него это будет две-три реплики героев, которые не логически нудят тебе: расизм – это зло, а заставляют оказаться в голове такого Токолоша или Джерри. И побывав у них в голове, ты больше не можешь оставаться расистом. Это становится не про табуирование слов «ниггер» или «жид», а про неприятие такого подхода к миру в целом.

Ну что, дамы и господа, пристегните ремни, не поднимайтесь со своих мест до полной остановки, наслаждайтесь. Три, два, один… пуск!

София Дашковски

Следующая книга в серии:

Следующая книга в серии:

Рецензии на Заметки для Штази. Ливан:

©F.W.W 2020 Все права защищены.

Публичная оферта